Новости туризма 2.0

Меня при отъезде в отпуск традиционно донимает идея – сколько метров придется волочить на себе чемоданы от машины? Жена ввек набирает барахла столько, словно мы едем не на неделю, а меняем место жительства. К счастью, теплоход оказался пришвартован у 5 причала, прямо против выхода из здания вокзала. Белоснежный красавец с голубыми палубами и не очень ровно прикрепленными в носовой части позолоченными буквами

Мгновенно на трапе воспитанный дядя поинтересовался номером каюты, затем чего задал вопрос невидимой тете в миниатюрном алькове при входе, отгороженном аркой, можно ли нас пускать или пока нет. Оказалось, что можно, в каюте уже сделали уборку. Никакого ‘ресепшена’, как на более современных проектах, не оказалось – пара столов в пролете главной палубы. Руководитель-предводитель круиза, очень любый пожилой человек, улыбаясь, принял путевку и выдал бумажку с номерами посадочных мест в ресторане, одновременно пытаясь вежливо избавляться от некой бабульки, имеющей каюту в трюме, но желавшей есть неотменно в ресторане на верхней палубе.

Странная эта штука – теплоход. Ну, что в нем особенного? Чем он так уж отличается от прочих транспортных средств? Недопустимо низкой на первый взор максимальной скоростью в 26 км/ч? Да и не в Атлантике мы и не на голубом Дунае, в конце-то концов. Над Каналом имени Москвы проезжали сотни раз, торча в пробках, ощущая, как подрагивает перегруженный мост, а в это время чуть правее уходили белые теплоходы в темную ночь. Ничего особенного, как ни крути. Но – странное дело. Всякий раз одно и то же. ‘Отдать швартовы’. Вскипает вода от подруливающих устройств, небыстро поворачивается берег, а из динамиков несется песнь забытой группы с пугающими словами ‘если сникнет парус, мы ударим веслами’… и все проблемы, стрессы, нерешенные вопросы и неоплаченные счета, подхваченные тремя винтами 525-сильных дизелей, тонут в темной воде в первые же 15 секунд движения. Состояние ума приобретает первозданную чистоту и спокойствие. Это невозможно описать, но нужно пережить хотя бы раз. Ради только одного этого ‘момента истины’ стоит подняться на борт теплохода.

До отдачи швартовых и песенных обещаний грести веслами, если будет надо, мы успели поселиться в нашем ‘полулюксе’. Видимо, когда-то это были две каюты, но переборку сломали, и сделали одну большую с двумя окнами. Стены обшиты виниловым сайдингом. Санузел спрятан дословно в одностворчатый шкаф – унитаз без сливного бачка с прямым поливом из трубы, перекрытой итальянским шаровым краном (а что, неплохое решение), душ, зеркало, полочка, угловая раковина. Душевым поддоном служит сам пол. Собственно, ничего нового. На 301 проекте (’Санкт-Петербург’) в санузле было почти то же самое – может, площадью побольше. Имеются две кровати, два кресла, столик, морозильник ‘Морозко’, забитый отложениями инея, тумбочка, два симпатичных ночника родом из магазина ‘Ikea’, шкаф со спасательными жилетами, стеклянная пепельница, кувшин и два стакана. В окнах обнаружились подъемные деревянные жалюзи, создающие неповторимую уютную атмосферу в каюте. Кондиционера нет, но как-нибудь переживем. Розетка – только в санузле над зеркалом (и на том спасибо). Поспешно глотаю полстакана виски ‘Jamison’ - и вперед, на палубу. Момент отхода никак нельзя пропустить.

Идем по каналу. Проходим ненавистные Химки (с воды они кажутся не такими уж мерзкими). Жена надевает соломенную шляпку, подобающую случаю. ‘Джемисон’ приятно греет желудок. Одолевает странное ощущение восторга и первобытного успокоения одновременно. Навстречу идут три теплохода 305 проекта. Мы несколько свысока поглядываем в их сторону – их круиз уже окончен, а наш только начинается. Ныряем под МКАД, под Октябрьскую железную дорогу, мост через которую сторожит дядя с карабином. Сгущаются сумерки. Идем полным ходом. Умиляюсь табличке ‘Ходить по палубе с зажженными папиросами и кидать за борт окурки и спички запрещается’ и закуриваю. Через полчаса нас настигает современный глиссер с двумя персонажами и пристраивается параллельным курсом в паре метров от левого борта. В катере – некий юноша-красавец, смахивающий на Дункана Маклауда, в паре с более пожилым дядей, внешне напоминающим Уинстона Черчилля – правда, без сигары. Горец и премьер пытаются флиртовать с некой молоденький особой на главной палубе, причем оба смотрят на нее, а не вперед, так что я начинаю бояться, как бы они не снесли опору очередного моста через канал, увлеченные своей беседой. Все кончается благополучно. Катер отваливает от борта, мы продолжаем идти вперед. Предводитель задушевно рассказывает по трансляции про достопримечательности на берегу, которых уже примерно не видно, после зовет на ужин. Ужин – это святое. Поднимаемся в ‘ресторан мягких мест’, как гласит табличка при входе.

На ужин выдаются: большая доза овощного салата, карбонад, мясное блюдо, чай с сахаром и лимоном, свежая выпечка, апельсины. Кипяток в изотермическом чайнике. Всё кажется необыкновенно вкусным. Официантки проворны и вежливы. Соседи по столику – дама средних лет с дочерью лет десяти. Пока примерно не общаемся, но это вопрос времени.

Потом ужина на корме объявляется пение песен под баян. Супруга устремляется туда (вот ведь общительная натура). Я же иду в бар в кормовой части средней палубы, дабы что-нибудь брать выпить. В баре – два кондиционера, пристойный выбор выпивки и не очень обширный – закусок (в основном орешки-шоколадки), а также необъятная тетя в белом халате за стойкой. Решил заказать для супруги полусладкого вина, себе – красного мартини со льдом, о чем и поведал хозяйке заведения, но, видимо, мало внятно. Я ничего не успел возразить, как она слила в один стакан оба компонента, бросила лед и изрекла ‘пжлста!’ Как ни странно, получившийся коктейль (я решил назвать его ‘Щорс’) оказался очень приятным на смак.

Выхожу на палубу, заблаговременно поклявшись буфетчице возвращать стакан, как только он освободится от ‘щорса’. Баянист в интеллигентских очках и домашних тапочках душевно играет ‘Подмосковные вечера’. За кормой кипит вода под винтами, толкающими корабль прочь от Москвы. Полтора десятка активистов, в их числе жена, слаженно поют. Угощаю благоверную ‘щорсом’, от чего она запевает на полтона выше. Идем по ночному каналу. Корму сильно колбасит от работающих двигателей, но почему-то это вовсе не раздражает и не мешает. Коктейль туманит сознание. Теплоход пробивается сквозь упругий свежий ветер, пропитанный запахом воды. Вовсе темно. Кажется, пора баиньки – дождаться шестого шлюза не доля.

День второй. Вечером предстоит прибытие в Углич, а целый день можно посвятить созерцанию берегов, последовательному посещению баров на разных палубах и фотосъемке.

Для тех, кто не знает, куда себя девать, предводитель предложил вдобавок вчера вечером два развлечения: либо живописать всё, что они увидят, либо рисковать составить из букв слова ‘радиокомпас’ максимальное количество слов. Победителям обещаны призы. Я мгновенно придумал два слова – ‘радио’ и ‘компас’, затем чего решил, что конкурс мне никак не выиграть, ибо других идей не было, а напрягать извилины по причине подобной ерунды было зело неохота.

Проснулись, когда теплоход крадучись вползал в 1-й (он же заключительный от Москвы) шлюз в районе Дубны. Скорее в душ – и на палубу. Шлюзование – одно из любимых развлечений теплоходных туристов. Народ не бросился сломя голову к завтраку, хотя предводитель уже сообщил по трансялции о готовности оного, а задумчиво наблюдал, столпившись на баке, за плавно разъезжающимися 175-тонными воротами, с которых свисали клочья рыжей пены. На завтрак – кофе из пакетиков, каша (вполне съедобная – сто лет не каши не ел), овощной салат, омлет, плавленый сыр, масло, хлеб, сахар, фруктовый йогурт. Решив, что так скончаться с голоду совершенно невозможно, брожу затем завтрака по палубе с сигаретой. Уборщица ныряет в нашу каюту. Следов уборки затем ее ухода увидеть совершенно невозможно (может, недостаточно свинячили?), зато из санузла исчезает резиновый коврик (как бы для просушки). Ну и фиг с ним, он мне мгновенно не понравился. Близко 12 дня предводитель зовет в рулевую рубку – рассмотреть оборудование, познакомиться с капитаном и задать ему вопросы, если таковые возникнут. Капитан – седовласый, с золотой печаткой на пальце и в ослепительно белой рубахе, говорил по существу. Двигатели не реверсивные, телеграфные стойки – в качестве резерва, а вообще управление двигателями прямое (судя по всему, при помощи тройных чугунных рычагов полметра длиной около с тахометрами, оканчивающимися на значениях возле 300 об/мин). Штурвала, близко которого многие вожделели сфотографироваться, тоже не оказалось – взамен него неромантичные парни из ‘Словенских лодейниц’ приделали тривиальный рычаг управления электрическими рулями. На видном месте под потолком красовался ‘спидометр’ - латунная штуковина диаметром с компотную кастрюльку; стрелка зависла близко отметки 23 км/ч. Также имелись два радара – один современный, с монитором, иной – видимо, отечественной разработки – с резиновым видоискателем в виде бинокля. Всеобщий интерес вызвал глубиномер немецкой конструкции в левом углу мостика. Капитан по просьбе посетителей бойко включил инструмент, и через несколько секунд на нем вспыхнули два деления – одно на нуле, другое на 14 м. Посетители несколько призадумался, перестали задавать глупые вопросы и по причине отсутствия штурвала стали группами фотографироваться с нашим славным капитаном. Я сделал несколько кадров с видами оборудования и слегка коптящей выхлопной трубы и спустился с мостика.

Пред обедом прошли Калязин – легендарную колокольню, стоящую посреди водохранилища на островке, на заднем плане которой маячила немыслимых размеров параболическая антенна, установленная где-то на берегу с неизвестной целью. Все бросились фотографировать диковинный пейзаж, изводя на это дело мегабайты флэш-карт и километры пленки. Вправду, вид впечатлял. Ветер усилился. От вчерашней духоты не осталось и следа. Предводитель по трансляции позвал на обед, причем делать это дважды ему не пришлось. Были поданы: отменный борщ в великий супнице, в который повара щедро положили мясо, салат, мясное второе, сок. Совместно с салфетками обнаруживаем несколько бумажек, похожих на накладные – в них перечень первых и вторых блюд на предстоящие дни на выбор. Вот то, что запомнилось: ‘волжский сюрприз’, уха по-суворовски, мясо по-татарски… Проводим совещание и заполняем заявку. Вообще, голод в круизах нападает вдруг – видимо, от свежего воздуха и отсутствия проблем, поэтому пища – живой вопрос.

В Углич приходим прежде графика. Моросит дождик. На пристани – нарисованное плакатным пером приглашение посетить местное интернет-кафе и позвонить куда-нибудь по межгороду при помощи телефонных карт. На берегу – торговля угличскими часами и бестолковыми сувенирами. Самодеятельный оркестр из четырех намокших мужиков исполняет попурри из популярных песен, причем громче всех орет тот из них, у кого слух отсутствует совсем. Также выделяется гремучая партия на литаврах. Эксурсовод с номерком на палочке собирает группу и устремляется к месту убийства царевича Димитрия с такой скоростью, якобы пытается исчезнуть от нас, но убежать ему не удается. Осматриваем церковь, на месте которой несчастного царевича настигли киллеры, потом перемещаемся по городу к монастырю. По пути наслаждаюсь местными вывесками типа ‘одежда для мужчин, женщин и детей’, ‘торговля яйцом’ с изображением злобного бройлера, высунувшего язык, а также новеньким световым коробом ‘МТС. Джинс’ на фоне черной от времени примерно рухнувшей избы. На обратном пути покупаем у бабулек землянику, а в хозяйственном магазине – удлинитель для выноса электричества за пределы сортира в каюте, т.к. надо зарядить телефон, ноутбук и фотоаппарат, а делать это, сидя на унитазе, маленько неловко. Городок оставляет теплое, маловато грустное ощущение. Как ни цинично звучит, но если не считать прирезанного много лет обратно злоумышленниками царевича, выходит, других особо ярких событий в многовековой жизни Углича не случалось. По мне – они и не нужны. Я смотрел на панораму городка, состоящую из одноэтажных домишек, хранящих свои маленькие тайны, и очень жалел, что не удалось побродить здесь подольше. Ужинаем. Предводитель делает объявление – в верхнем баре вечером выступят артисты Москонцерта Варламкины (фамилия изменена). Сумерки. Зажигаются огни на палубах. Группа самодеятельности по левому борту вновь исполняет песни под баян. Актер Варламкин в легкомысленных гавайских шортах присоединяется к поющим достаточно приятным баритоном. Отходим. Теплоход, сияя огнями, небыстро разворачивается. С берега нам машут руками добрые местные жители.

День третий. По плану – Кострома и Плес. Вообще, нужно заметить, наш предводитель, как оказалось, из бывших военных, поэтому на площадке средней палубы полный круиз висел отпечатанный листок с планом мероприятий и точным временем их проведения, которому удавалось достаточно аккуратно следовать. Там же можно было прочитать укрепленную на стене ксерокопию газетной статьи про печальную участь волжских городов (судя по фотографии, на примере Калязина, лишившегося прямого доступа к своей колокольне при строительстве Угличского гидроузла). Также имелся великий великолепный плакат, озаглавленный типа ‘Ах ты, Кострома-матушка…’, с трехмерно-схематичным изображением улиц и достопримечательностей.

Утро началось со стандартного приветствия предводителя по трансляции. Звучало оно обычно так: ‘Доброе утро, уважаемые туристы, доброе утро, экипаж, доброе утро, теплоход ‘Николай Щорс’! Предводитель здоровался с теплоходом, как с живым существом, что звучало достаточно трогательно. Правда, следом начиналась трансляция какой-нибудь дряни типа ‘Динамит-ФМ’ - видимо, над этим никто особо не задумывался и включал то радио, которое удавалось изловить в конкретном месте. В этот раз нашему вниманию было предложено радиошоу ‘Правда ли, что все бабы – дуры?’. Как выяснилось, ‘если кратко, то да’. Слегка обиженная таким выводом жена не выходила из душа до тех пор, пока вода не стала подтекать в каюту через щели шкафоподобного санузла.

Когда мы швартовались у старомодного деревянного причала с вывеской ‘Кострома’, мне вспомнилось бессмертное произведение Ильфа и Петрова. ‘А не снился ли вам приезд государя императора в город Кострому?’. Нет, не снился. Мы приперлись сами.

Грузимся в катер типа ‘Москва’, дабы плыть к Ипатьевскому монастырю. Все почему-то ждут, что сия посудина будет лететь по волнам с безумной скоростью, но, вопреки ожиданиям, катер ползет значительно медленнее ‘Щорса’. Из старомодного динамика в виде колокольчика прямо в ухо орет экскурсовод. С борта – великолепный вид на набережную, комичная фигура вождя немыслимой высоты возвышается над городом – кажется, что Ильич пьян в дрова и вот-вот оставит свою пафосную позу с изгибом в пояснице и указующей вперед дланью и мирно распластается в тени зеленых деревьев. Красиво и солнечно. Прибываем в монастырь. Картавый экурсовод – мужчина рассказывает весьма увлекательно, по ходу дела постоянно острит. В финале предлагает всем желающим подняться на колокольню, дабы увидеть, как уходит наш катер. Юморист, одно слово.

Возвращаемся в город, близко часа бродим по торговым рядам. Удается съесть достаточно приличную пиццу и десерт в кофейне. Напоследок фотографирую памятник Ивану Сусанину (он значительно меньше монументального Ульянова-Ленина и смотрит в диаметрально противоположную сторону).

Прибытие в Плес я чуть не проспал. Жена подняла меня пинками и угрозами, что теперь группа уйдет без нас (на что я втайне и надеялся). Вид в окно заставил полюбить себя с первой секунды. Пристань, маленькая площадь, запущенного вида церковь на заднем плане на крутом косогоре. Вообще, в Плесе очень крутой берег. Набережная идет у его подножия. Вдоль набережной – каменные купеческие домишки, уже основательно вросшие в землю. Бабульки полощут белье в Волге. Краса, тишь и покой. Затем обезумевшей в погоне за средствами к существованию Москвы Плес кажется местом, где нет никаких страстей, желаний и устремлений, а время задумалось и не хочет двигаться ни вдоль, ни напротив течения. Неспешно идем вдоль набережной. Дом-музей Левитана закрыт (уже больше 6 вечера). Близко имеется бюст самого живописца, смотрящего каменным взглядом на Волгу. Вдобавок пара музеев по соседству тоже закрыта на дворец. Почему-то это совершенно не расстраивает. Хочется просто брести, глядеть и ни о чем не размышлять. Доходим до вдобавок одной церкви, колокольня которой заметно отклонилась в сторону от вертикали. Следы запустения, но почему-то вовсе не удручающие. Проходим местное отделение милиции, выделяющееся сверкающей позолоченной вывеской. Идем по набережной назад, по ходу дела покупаем копченого судака за 80 рублей. Актер Варламкин, запутавшись в прибрежных кустах, пытается фотографировать наш теплоход. Поинтересовавшись заплетающимся языком, быстро ли отходим, он бойко устремился в сторону закрытого левитановского музея. Кажется, пора и мне приложиться к ‘джемисону’. Солнце стремительно садится. Фотографирую красивейший закат с палубы, потом чего возвращаюсь в каюту. Удобно устроившись, наблюдаем за площадью у пристани. Темнеет. Церковь и кабак ‘У причала’ отступают в сумерки. Горят редкие огни. У кого-то в автомобиле ‘рубит’ Rammstein, исполняя свой первый хит ‘Due Hast’… но, странное дело, даже творчество полубезумных немцев вовсе не мешает воспринимать редкостную красоту и необычность этого места и, кажется, органично вписывается в нее. Солнце уходит за излучину Волги. На палубах зажигаются огни. Судак съеден. Расставание с Плесом заставляет печалиться.

Предводитель оказался человеком практичным, поэтому вечером затем посещения Плеса поиграл немного на гитаре для публики в читальном салоне, а потом приказал всем баиньки, ибо завтра ранний подъем (приходим в Ярославль близко 7 утра). Баиньки мгновенно я не стал, но долго бродил по палубе, пытаясь различить берега с редкими огнями в непрерывный темноте и небольшими слабо освещенными пристанями, мимоходом удивляясь тому, как можно водить теплоход в такой кромешной темноте. Небо тоже заслуживало внимания – отлично видимые сверкающие и подмигивающие звезды, уходящие в бесконечность. Я попытался представить себе эту бесконечность - и не смог.

День четвертый. Ярославль и Рыбинск.

Как-то так сложилось, что я не люблю Ярославль. Приезжал сюда дважды и, похоже, оба раза не вовремя. Приволжский городишко, натянувший на себя пафосную маску. Нет, разумеется, я неправ, но таково мое субъективное воззрение. Предводитель поспешно переклеивал плакат ‘Ах ты, Кострома-матушка’ в пролете средней палубы - новый был озаглавлен ‘Ой ты, Ярославль-батюшка…’. У причальной стенки – красавец ‘Грибоедов’ (проект 301) с интурами на борту. Швартуемся к нему левым бортом. Интуристы – в основном пергидролевые бабульки – с неподдельным ужасом смотрят в большие квадратные окна на надвигающегося ‘Щорса’, видимо, всерьез опасаясь, что наш капитан в стельку пьян и теперь долбанет их посудину так, что недостаточно не покажется. А, может быть, за штурвалом коричневый медведь… истинный и тоже захмелевший и непредсказуемый. Благовременно, штурвала-то у нас нет вообще, но об этом они не догадываются. Команда ‘Грибоедова’ реагирует на нас достаточно индифферентно. С мостика кто-то орет в динамик: ‘на ‘Грибоедове’, примите швартовы ‘Щорса’!. Швартовы в конце концов принимают. ‘Щорс’ швартуется идеально, как, впрочем, и во всех прочих случаях – надобно отдать должное капитану. Касания не чувствуется совсем. Иностранные бабульки отпадают от окон. Иду завтракать.

На берегу нас встречают две экскурсоводши. Одна из них, помоложе, начинает повествование, и тут выясняется, что звучно разговаривать она не может совсем, а скорее шепчет. Народ, не разбирая половины слов, загнанно озирается по сторонам и делает кислые лица. Закуриваю одну сигарету за иной, жалея о том, что не хватанул виски пред выходом. Эксурсоводша постарше пытается разрулить ситуацию: ‘Лена, громче!’. Лена эфемерно улыбается и продолжает шелестеть на ультразвуке. В итоге старшая отпихивает Лену и зычным профессиональным голосом продолжает рассказ про знаменитого земляка Некрасова, адресуясь правым плечом к памятнику оного. Идем по набережной, поворачиваем в улицы и переулки. Останавливаемся у бесчисленных церквей и монументов. Дезавуированная Лена не перестает усмехаться и поспевает за группой уже молча. В переходах промеж повествованиями старшая настигает ее и пытается учить жизни. Когда мы приходим через полтора часа к воротам монастыря, я готов отдать год жизни за возможность посидеть за столиком, выпить крепкого кофе и спокойно выкурить сигарету. Но передышки не предусмотрено – нас передают иной экскурсоводше, напоминающей клон Лены, но вещающей значительно громче. Забив на приличия, падаю на лавку и курю, по ходу дела фотографируя на цифру всё около. Лена Вторая водит народ около колокольни, останавливаясь у каждой стены и пересказывая словами всё, что можно, в общем, увидеть и глазами. ‘А ныне перейдем к восточной стене’. Популярность Богу, что сторон света всего четыре. В финале идем глядеть медведицу – символ города, содержащуюся там же, на территории монастыря. Вообще, история с медведем достаточно мутная. Словно Ярослав, основатель города, усмирил язычников, поклонявшихся этому зверю, зарубив несчастного мишку секирой, потом чего язычники записались в христиане, а на гербе города появился тот самый медведь, несущий секиру, которой, собственно, его же и зарубили. Вот такая фантасмагория. Наконец, экскурсия оканчивается. Бредем по городу назад к причалу.

У причала видим торжественно отходящий ‘Щорс’, хотя времени до отправления вдобавок больше часа. Среди народа легкая паника. Понимаю, что смысл маневра – пропустить ‘Грибоедова’. Заказываю в прибрежном шалмане горячую пиццу и пол-литра разливного ‘ЯрПива’. Через полчаса ‘Щорс’ возвращается. Оказавшиеся на борту к моменту маневра смотрят на нас с палуб с легкой досадой (вот было бы веселье – бросить половину пассажиров в Ярославле и посмотреть, что из этого выйдет!). Благодарные женщины собственными руками набрасывают швартовы на кнехты. Скорее на борт – прилечь хоть на полчаса. Вечером по плану – Рыбинск, ведомый своим скверным полиграфическим оборудованием. Посмотрим, что там вдобавок интересного…

Рыбинск предстал в лучах заходящего солнца во всей красе запущенной набережной. Кажется, при советской власти никто не трудился строить или реконструировать эту доля города. Единственное достаточно новое сооружение – грандиозный мост через Волгу. Бессознательно ищу соответствие с Плесом. Нет, это все-таки Рыбинск. Слушать экскурсоводов нет уже никаких сил, поэтому маленько отстаем и ждем, когда они соберут группы и провалят прочь. На берегу команда ряженых детишек-скоморохов очевидно собирается дать концерт, но не нам, а туристам следующего подошедшего теплохода. Собственно, и нас никто не гонит. Детишки выступают слаженно. Супруге очевидно нравится, а мне ничего не остается в ожидании, пока они закончат, осматривать ассортимент местных торговцев - изображенных на деревянных тарелках осетров и виды закатов на Волге. Шагаем вдоль набережной. В пафосном здании бывшей биржи – музей. Что характерно, узнав, что мы с теплохода, категорически отказываются взять с нас деньги и дословно заталкивают внутрь. Эскпозиция двух залов, которые мы осмотрели, составлена из совершенно разных предметов различных эпох – от пейзажей середины позапрошлого века и стеклянных графинчиков почти того же времени до фаянсовых сувениров, посвященных первым полярным перелетам. Идти по музею дальше совершенно не хочется. Вновь идем на улицу, наслаждаясь запустением провинциального городка. Девица несет на подносе в кафе горку заготовленной пиццы, с которой ветром сдувает мелко натертый сыр. Так у нас возникает дума где-нибудь посидеть, покушать и потом продолжить осмотр города. Названия первого попавшегося нам кафе я не помню (как, собственно, и второго). Но не будем забегать вперед. Внутри кафе имелись чучела разных птичек и животных, пара молодых влюбленных, вцепившихся приятель в друга пальцами над недоеденным вторым, а также девица за стойкой, говорящая по старомодному телефону коричневого цвета. Наш приход не вызвал у нее никаких эмоций. Я понял, что надобно действовать, и сам подтянул папку с меню. Меню порадовало реестром штрафов за разбитую посуду (от 10 руб за рюмку) и поломанную мебель (до 800 руб за стул), а также сообщением о том, что обслуживание платное – 3 рубля, но не по всем дням недели, а по выходным. На стойке имелась копилка с откровенной надписью типа ‘подайте на раскрутку заведения’. Девица через некоторое время подошла-таки к нам и мгновенно прервала творческие искания моей супруги в разделе ‘десерты’:

Десертов нет никаких. (Слово ‘никаких’ было говорено с гордостью).

А мороженое?

Мороженого тоже нет.

Естественный кофе есть?

Есть.

И пепельницу принесите.

У нас не курят!

Кофе оказался средней паршивости, а пирожное сильно отдавало запахом старой кладовки. Счет за всё составил 26 рублей 47 копеек. Сперва у меня возникла дума сыпануть сдачу в копилку ‘на раскрутку’, но я этого не сделал, справедливо решив, что чем скорее ребята обанкротятся и перестанут терзать себя и клиентов, тем лучше.

Шагаем дальше по городу, наслаждаясь древними постройками и провинциальным духом. Заглядываем в магазинчик ‘Обои’, двери в который распахнуты настежь. Внутри подозрительно пусто и бесшумно. Я начинаю разуметь нашу ошибку, но… уже поздно. Из подсобки несется торжествующий крик с теми же нотками, которые были в голосе у гарсонши, отказавшей нам в десерте:

-Вы что, НЕ ВИДИТЕ? У нас ЗАКРЫТО!!!

Простите дураков великодушно, не доперли мгновенно, что широко открытые двери у вас означают ‘закрыто’.

Продолжаем нашу прогулку. Вдобавок одно кафе – внутри обнаруживается тесно сидящая братва, расположившаяся так плотно, что их однообразные головы напоминают бахчевые культуры на грядке в урожайный год. Продолжаем поиски. Вот и местный драмтеатр. В рамках для программы представлений и гастролей безнадежно пусто. Слева и справа от театра по сортиру. Интересное соседство. А вот и очередное кафе. Внутри достаточно пристойно, если не считать стонов Шуфутинского, поющего душераздирающую песню ‘Здравствуй, мама’. В меню обнаруживается несколько салатов по 16 рублей и блюдо ‘Филе куры в сухарях’. Заказываем мороженое, пару салатов и ту самую ‘куру’. Заказ вызывает легковесный переполох. Проходит достаточно много времени. Подозреваю, что теперь во дворе кто-то ловит курицу, дабы сделать из нее филе, а птица убегает и не дается. В итоге к нам подходит девица и доверительно сообщает, что доза получилась чуть больше, чем планировалось в меню, и мне следует доплатить 9 рублей 60 копеек. Я согласен на всё. Хочется назад на теплоход. Благовременно, о теплоходе было говорено незаслуженно недостаточно. Постараюсь восполнить этот пробел.

Я не отношусь к числу тех экспертов, которые, поднявшись на теплоход, начинают действовать наподобие госприемки, оценивая качество крепления жалюзи в окнах, аромат коллективных писсуаров (в один я все-таки заглянул, о чем до сих пор жалею) и состояние общих душевых, которые, как говорено в рекламе, ‘в достаточном количестве имеются на палубе’. Вообще, я считаю, что странствовать, не имея возможности в любой момент принять душ или быть вынужденным стоять в очереди к унитазу – мягко говоря, дурная затея, поэтому каюты без полного набора удобств для личного проживания не рассматриваются. Но в них достаточно интересно попутно заглянуть. На ‘Щорсе’ в таковых сохранились достаточно странные диванчики – узкие и короткие, с двумя подлокотниками и огромной спинкой. Баиньки на таком ложе при росте выше среднего очевидно неловко. На нижней палубе обнаружился бойлер с кипятком и письменным запретом выплескивать в решетки заварку. Почему-то, видимо, считается, что пассажиры третьего класса перманентно глушат чай, в то время как обладатели ‘мягких мест’ такой потребности не испытывают. На нижней же палубе была обнаружена гладильная и вдобавок купа помещений с занятными табличками.

Любителям тишины совершенно не рекомендую каюты, приближенные к корме – трясет и колбасит достаточно основательно. Собственно, и в нашем полулюксе, расположенном в центре средней палубы, ночью позвякивало и дребезжало достояние (пришлось пару раз пнуть ‘Морозко’, дабы он не мешал спать).

Рестораны отремонтированы и выглядят симпатично. Баров на борту – три. Самый верхний – на ‘сандеке’ - показался мне не очень уютным, к тому же в нем несколько вечеров артисты Варламкины пели песни отечественных ‘звезд’, а слушать такое выше моих сил. Бар на средней палубе трясло от работающих дизелей, орало ‘Русское радио’, а за окнами на корме с наступлением темноты начиналась дискотека. Самым душевным был бар на главной палубе. В нем миловидная девица варила естественный кофе по 50 рублей за чашку, в динамиках звучали приличные дядьки вроде Майкла Болтона, Леонарда Коэна и иже с ними, а временами и электронный попсовик Роберт Майлз, как нельзя лучше пригодный к плавной смене картинки в иллюминаторе, и мне казалось, что я могу сидеть вовек, глядя на небыстро проплывающий в окне пейзаж, заказывать у блондинки – буфетчицы одну чашку кофе за иной, чувствуя затылком ее безутешный взор, и никуда не торопиться и ни о чем не мыслить при свете зеленой лампы на столе. К сожалению, этот бар работал совершенно непредсказуемо – как мне показалось, был открыт значительно меньше времени, чем все остальные. Вообще, небольшие двух – и трехпалубные теплоходы значительно уютнее, чем современные многодечные монстры, хотя и уступают им объемом и оснащением. Но это – мое сугубо личное воззрение, и я на нем не настаиваю.

Проведенная на теплоходе модернизация в немалой степени искоренила ‘дух и атмосферу’ шестидесятых годов – уцелевшие таблички и кондовые медные ручки на дверях вдобавок напоминают о том времени, но в целом ретро-восприятие потеряно, а на модерн судно очевидно не тянет. В общем и целом, вполне пристойный теплоход, но без особой ‘харизмы’ (это я уже придираюсь, больше не буду).

День пятый. Мышкин.

Судя по всему, в Мышкин мы пришли вдобавок в середине ночи, благо до него от Рыбинска не так уж вдали. Мне же хотелось шторма – дабы раскачало нашу посудину в Рыбинском водохранилище как следует. Но этого, к сожалению, не случилось. Утром все чинно высадились на дебаркадер, прослушали выступление ряженых, изображающих кота (в жизни сам не догадался бы, что это кот) и мышь. Собственно говоря, в Мышкине ничего особенного с момента его основания не происходило, но местные жители решили, что это не упрек, натащили всякой фигни со всей округи и открыли кучу музеев. Занятно посмотреть на коллекцию игрушечных мышей и всякое бытовое барахло, заботливо накопленное в соседнем ‘краеведческом’ музее – от медных братин многовековой давности до непонятно как оказавшегося здесь двухлопастного деревянного самолетного винта и древнего телефонного аппарата ‘Ericsson’. Там же бородатый мужичишко – кузнец демонстрирует свое мастерство, на лету выковывая непонятного назначения штуковины, скручивая их винтами и спиралями и по ходу дела приторговывая по 50 рублей за штуку. Музей Валенка – уже видимый перебор; похоже на выставку творчества умственно отстающих детей. В итоге поднимаемся на колокольню местной церкви, поражающей своим величием и следами многолетнего запустения. Вид около потрясающий. Что вообще может быть интереснее и лучше, чем странствовать по России? Разве потеть и обжираться через all inclusive где-нибудь в Кемере или Анталье? Так-с, а вот и очередное кафе. ПБОЮЛ. Фаимилия владельца – та же, что и в Рыбинске. Но мы уже ученые. На крыльце кафе четыре человека травят байки и курят. Подходим к ним с превентивным вопросом: ‘У вас, наверное, закрыто?’ ‘Закрыто!’ - синхронно и величественно отвечает персонал кафе и не может понять, что нас так развеселило. Похоже, в этих краях считается особым шиком изгонять и не пущать посетителей, держа двери на замке 20 часов в сутки, при этом отчаянно нуждаясь в деньгах, судя по копилкам с жалобно-просящими надписями у стойки – эдакая извращенная форма собственной гордости. Ну и ладно, что поделать. Благовременно, на пристани обещаны шашлыки из осетрины и свинины силами нашего теплоходного персонала. Поспешаем туда. Народ, рассевшись на чем попало, весело потрясает початыми бутылками водки. Меня посещает идея: забрав осетрину, забраться на верхнюю палубу теплохода, где кушать столики на открытом воздухе. По ходу дела покупаем вдобавок горячего копченого судака. В отличие от Плеса, он стОит уже 250, а не 80 рублей. Становится грустно – впереди последняя ночь. Пытаюсь напиться 150 граммами водки, купленными у симпатичной блондинки из нижнего бара, и банкой ‘Ярпива крепкого’ - практически безрезультатно. Предводитель по трансляции испуганно требует, дабы мы забрали ключ от каюты. Значит, быстро отходим. Все хорошее скоро заканчивается. Мышкин сдвинулся с места и поплыл вдаль, прочь от нашего теплохода.

Обед. Пришлось заставить себя съесть всё (не деваться же ухе по-суворовски), затем чего силы нас покинули – несколько часов сна пред вечерней тусовкой очень благовременно.

Хочется провести последнюю ночь на теплоходе как-то особенно, хотя, как известно, пред смертью не надышишься. Вечером в верхнем баре был организован концерт художественной самодеятельности. Выступила группа детишек, изучавших английский во время рейса под руководством странноватого крашеного австралийца. В чем заключался юмор их выступления, я так и не понял, хотя честно вслушивался в английский текст, сверялся с русским синхоронным переводом и вроде ничего не упустил. Устав дожидаться, когда, наконец, они дойдут до чего-нибудь смешного или просто содержательного, я спустился в бар на средней палубе и заказал у необъятной буфетчицы 150 г виски Red Label со льдом и лимоном. Мой выбор вызвал у хозяйки заведения бурное согласие – видимо, больше идиотов, готовых оплатить 600 рублей за полстакана шотландского самогона, не нашлось. Запасы ‘Джемисона’ к этому моменту, к сожалению, уже совершенно иссякли. Возвращаюсь в верхний бар. Дядя из Икши поет душевную грустную песню, причем глас его на припеве приобретает столь великую сила, что начинают хрипеть динамики. Несколько человек исполняют куплеты под караоке, а в итоге всем участникам выдются призы: детям чипсы, а икшинскому тенору – комплект одноразовых бритвенных станков. За дело берутся артисты Варламкины. Мы с нашими соседями успеваем к этому моменту обложиться вином и шоколадками. Варламкин плоско острит и поет те же песни, что и в два предыдущих вечера, но это совершенно не раздражает. Хочется, дабы время шло медленнее. Зависаем в первом шлюзе. Впереди нас – сухогруз с песком. Горит алый свет. Народ веселится, не обращая внимания на всплытие теплохода. Из дискотеки на средней палубе несется веселая песнь Vaya Con Dios ‘Neh Na Na Na’, а наш теплоход почему-то напоминает мне Ноев ковчег. Расходимся вдали за полночь. Что же, круиз примерно закончен. Завтра утром мы пройдем заключительный шлюз, минуем несколько водохранилищ и вернемся в ненавистную Москву. Всё было прекрасно. Хочется в будущем вдобавок побродить по приволжским городкам, но не с экскурсоводами-занудами, а самостоятельно. Нужно будет непременно покупать бинокль – много интересного на берегу не удалось толком разглядеть. Побольше времени проводить на палубе, созерцая берега днем и звезды ночью. И, разумеется, присочинить, по какому маршруту отправиться на теплоходе в будущем году.

Остаток последнего дня был пропитан предвкушением от конца нашего путешествия. Все были маловато грустны и задумчивы. На входе в канал по правому борту обнаружилась совершенно обнаженная купальщица, плывущая к берегу, и одинокий рыбак, смотревший не на поплавок, а в ее сторону. Подумалось – не русалка ли? Нет, вроде бы без хвоста.

Предводитель окончательно испортил настроение, попросив собрать постельное белье и сложить его у дверей кают. Москва вовсе быстро. И – ощущение невосполнимой лишения, горькое примерно до слез, когда покидаешь борт и возвращаешься на берег. Странная штука – теплоход. И правда, чем он так уж отличается от прочих транспортных средств?

С благодарностью, экипажу теплохода ‘Н.Щорс’ за хорошее обслуживание и занимательный путь и всем нашим попутчикам - за теплую и душевную компанию.

Творец: Дмитрий Гольский